Сергей Максимишин. Маленькие истории.

Валерий Кламм – Мне поручили сегодня конферанс. Я постараюсь, чтобы меня было меньше, а Сергея Максимишина больше. Главное, чтобы вопросы задавали фотографы, те, кому это интересно. В одном из своих интервью Сергей выразился таким образом: «Я не документирую глобальные процессы, я снимаю маленькие истории». Поэтому и тема сегодняшнего вечера была заявлена как «Маленькие истории».
Сергей, расскажи, пожалуйста, присутствующим, что такое профессия фотожурналиста, что есть фотожурналистика сегодня. Ты не понаслышке знаешь все слои этой проблемы. Что есть фотожурналистика мировая? Что есть фотожурналистика российская? Какая есть фотожурналистика в регионах?

Сергей Максимишин – Я не могу говорить о том, что такое фотожурналистика вообще. Это слишком глобальная тема. Я могу говорить о том, что я думаю по поводу фотожурналистики. Мне кажется, что нет необходимости отделять фотожурналистику от любой другой журналистики. Есть тележурналистика, есть радиожурналистика, есть пишущая журналистика. Да, у нас у всех разный язык, но задача одна. Мне кажется, что фотожурналистика – это когда одни люди рассказывают другим людям о том, как живут третьи люди. Я не думаю, что фотожурналистика – это какая-то особенная сфера деятельности.

В.Кламм – Когда-то фотография меняла мир. Насколько фотожурналистика сегодня может делать это? Какое у нее настоящее, будущее?

С.Максимишин – Я крепко задумываюсь по этому поводу. Честно говоря, у меня есть ощущение, что фотожурналистика в кризисе. Еще в 1970-е годы фотография действительно влияла на мир. Мы все помним такие фотографии, как горящие вьетнамские девочки, бегущие по дороге. Фотографы остановили вьетнамскую войну. Я не знаю, что нужно сейчас снять так, чтобы повлиять на умы. У меня есть ощущение, что наступило некое пресыщение. Люди перестали видеть за фотографией горя горе. Либо люди говорят: «Увеличьте, сделайте нам красиво». Либо люди говорят, что фотограф Иванов снимает ужасы красивее, чем фотограф Петров. Я не могу себе честно ответить на такой вопрос. Я видел 150 фотографий беженцев, высаживающихся на испанский берег. Каждый год на конкурсах побеждает эта история. И все 150 фотографий замечательные, все берут за душу. Я  не знаю, зачем нужно делать 151 фотографию. Я буду ее делать, но я не знаю, зачем она нужна. У меня складывается ощущение, что сейчас фотографы работают на фотографов. Возможно, я говорю неожиданные для вас вещи, но я в тупике. Я думаю, что и вся фотожурналистика в тупике. Я думаю, что увлечение какими-то мультимедийными проектами, когда фотографы пишут звук и так далее, это все не от хорошей жизни. Просто фотограф уже не знает, как достучаться до человека, как заставить его почувствовать то, что чувствовал фотограф. Сейчас еще произошла очень странная вещь. Журнал «National Geographic» еще в 1970-е годы был тем, чем сейчас является телевизор. У человека не было никакого шанса увидеть жизнь папуасов. Единственный шанс – это купить журнал «National Geographic». У русского человека начала 20 века единственный шанс увидеть, что происходит на театре военных действий русско-японской войны, это купить журнал «Русский архив». Сейчас фотография перестала быть средством массовой информации. Мы не расскажем людям ничего такого, что люди не видели вчера по «ящику». Что нам остается делать? Может быть, нам уже не надо рассказывать, что было, может быть, нам надо уже показывать, как было. Фотограф превращается в транслятор ощущений. Здесь смыкается документальная фотография и арт-фотография. Уже нет этой грани. Вот, что я думаю по этому поводу.

В.Кламм – Ты говорил о своих впечатлениях о Перпеньяне, где ты показывал «Последнюю империю». Остановись, пожалуйста, на этом. Арт-фотография, документальная фотография – «выпендреж» художника как некая новая методика самовыражения?

С.Максимишин – Я бы не назвал это «выпендрежем». У меня есть ощущение, что весь мир сейчас ищет, что весь мир устал от красивых изображений в стиле «Магнум». В одном «Магнуме» 61 человек, по-моему. Уже многие и многие умеют делать красивые фотографии. И этого уже мало. Уже идет состязание концепций, уже речь идет о каких-то макропроектах. В том же Перпеньяне у меня была выставка, и были показы. Показы – это нон-стопом два часа каждый день в течение недели. То, что оргкомитет считает новым и важным, они показывают на таких показах, на открытом воздухе. И лучшим показом однозначно все признали такую историю. Фотограф садится в лодку, катер и плывет по широкой реке, которая отделяет Северную Корею от Китая. У него 400 миллиметров объектив, и он снимает все, что он видит на северокорейском берегу, просто все. Там нет ни одной самодостаточной фотографии, там нет ни одной фотографии, которая заставила меня что-либо почувствовать. Но когда эти фотографии идут друг за другом, наплывают друг на друга, создается полное ощущение, что ты плывешь по этой реке. Это фантастическое ощущение. Вот это был блестящий проект. Нужно ли быть фотографом, чтобы снять такой проект? Нужно ли уметь фотографировать? Нет. Это концепция. Мы были с Валерой в Индии, там был мастер-класс. Там были разные люди. И был один, ну скажем, слабый мальчик. Мне хотелось, чтобы каждый снял что-то, чтобы каждый уехал оттуда с хорошим настроением. А я давал каждому студенту темы. Кто снимал труд, кто-то рынок. У этого мальчика была тема религии. Проходит день, два, три, понятно, что у человека нет опыта. Потом я сменил ему тему. Я сказал: «Давай сделаем так. Ты становишься возле белой стены, и мы напишем плакат «Пять рупий за улыбку». К нему просто подходили люди, он фотографировал улыбки людей. Я вам клянусь, это получилась лучшая история из того, что мы сняли. Она получилась веселой, задорной и про Индию. Нужно ли для этого уметь фотографировать? Нет. Уже нужна концепция, нужная идея, уже мало просто уметь красиво фотографировать.

В.Кламм – Давай спустимся с мирового уровня на российский. Что здесь с фотожурналистикой?

С.Максимишин – Ситуация смешная. Если ты поговоришь с редакторами, то они тебе скажут, что некого послать. Если ты поговоришь с фотографами, то они скажут, что негде печататься. У меня есть ощущение, что каждому фотографу надо снимать то место, где он живет. Есть дикий спрос на истории про Россию. Сейчас я проводил в Томске мастер-класс. Пришли ребята, у всех портфолио, такие папочки, а там Шри-Ланка, Вьетнам и еще какого-то черта лысого. Вы думаете, хоть у кого-нибудь была фотография, снятая на улицах города Томска? Я клянусь, что ни у одного человека. Я клянусь вам, что первый, кто снимет историю про город Томск, и опубликуют ее в «Geo», еще где-то… Люди не снимают Россию, хотя Россия – самая неснятая страна в мире. Вы знаете, у Петра Вайля в его книжке «Карта родины» есть глава о Комсомольске-на-Амуре. Он рассказывает, как он встречается с местными художниками, смотрит их картины. А картины такие – «Вселенная», «Космос», «Метеор» и так далее. И он говорит, что это первый признак провинционализма, когда человек пишет не о близком ему, он пишет сразу вселенную. Вот если бы фотографы снимали то место, где они живут, мне кажется, было бы намного лучше, потому что историй из Вьетнама вы найдете за 20 минут на лентах информагентств, а попробуйте найти город Бобруйск, Томск и даже Новосибирск.

Евгений Иванов – Если кто и понимает, о чем Сергей говорит, то это я. В Новосибирске художественной и журналистской фотографией серьезно занимается Владимир Дубровский и Шафран. Если для Сергея, который востребован как художник, фотограф, это только предмет для раздумий, то для нас это больная тема, очень больная тема. На самом деле, все это есть. Здесь есть много журналистов, для которых очень остро стоит проблема невостребованности. Вопрос следующий. Часто ли тебе приходится ездить самому без заданий редакции, без уверенности, что ты сможешь этот материал опубликовать?

С.Максимишин – Чтобы получать задания, нужно сначала самому ездить без уверенности. Раз съездил без уверенности, принес, два съездил без уверенности, принес, три, а на четвертый ты получишь заказ. Наивно думать, что придет редактор «Geo» и скажет: «Коля, съезди для нас». Зачем Коля, когда есть я. Пусть Коля талантливее, чем я, но Максимишин сделает за 3 дня, в срок и так, как надо нам. Пусть Коля способнее, чем Максимишин, но пусть Коля сначала продемонстрирует, что он умеет. Если хочешь взять, сначала дай.

Е.Иванов – Это работает, когда речь идет о Москве и Питере.

С.Максимишин – Не путайте Москву и Питер. На самом деле, что Питер, что Новосибирск – это равнодалеко. Все редакции в Москве. Я живу в Питере. Это далеко, чтобы вы знали.

Е.Иванов – И все-таки в провинциальной журналистике все по-другому. Мы сейчас говорим о «Geo», «National Geographic» и других…

С.Максимишин – Есть такой человек – Коля Шпиленок. Он живет даже не в Брянске, а в каком-то заповеднике, где он егерь. И он давно и успешно печатается в «Geo», потому что он возьмет и снимет какую-нибудь интересную историю, например про колорадского жука. И много народа, которые живут не в Москве печатается. Сергей Максимишин живет в Питере, за свои деньги полглобуса истоптал в свободное от основной работы в «Известиях» время, и только потом мне стали что-то заказывать.

Татьяна Ткаченко – Я хотела бы обратить ваше внимание, что в зале не только профессиональные фотографы. Спасибо Евгению Иванову за этот разворот, но хотелось бы вернуться к более общегуманитарному руслу разговора.

С.Максимишин – Действительно, спасибо Евгению Иванову. Эта тема для меня лично очень актуальна и близка.

В.Кламм – Тем не менее, давайте вернемся к общим вопросам. Если существует спрос, если существует жаждущее предложение, то чего не хватает в инфраструктуре российской фотожурналистики, чтобы эти спрос и предложения встретились?

С.Максимишин – Да всего хватает. У фотографов только не хватает мозгов, что не нужна «Рио-де-Жанейра».

В.Кламм – Сергей, ты сказал, что достаточно большое количество людей уже научилось снимать на очень хорошем уровне. Есть иллюзия девальвации цены входа в профессию. Цифровая техника и так далее… Что сегодня может пробиться? Насколько существует проблема снижения планки входа в профессию?

С.Максимишин – По-моему, ее не существует. До перестройки все снимали на «Зениты» и «Практики», после перестройки стали снимать на «Canon» и «Nikon». Но те, кто не умел снимать на «Зениты», те и на «Canon» не умеют снимать. Все стали переходить с пленки на цифру, но кто не умел снимать на пленку, тот и на цифру снимать не сможет. Больше стало «дерьма», потому что пленка стоила денег, а цифра ничего не стоит. Но я не думаю, что это говорит о девальвации. Фотографов стало больше. Во всемирном конкурсе в 1970-е годы участвовало 400 фотографов, а в последнем 9 тысяч. Фотографов действительно стало больше и это проблема, топчут ноги. Я ушел из новостей только потому, что там уже стало высшей доблестью встать и оттеснить плечом соседа. Я не хотел в этом участвовать.
Вопрос к Евгению Иванову. Я снимал в Тобольске, сейчас я поеду снимать в Красноярский край. Я очень удивлюсь, если ты поедешь снимать в Питер. Вам должно быть стыдно, ребята. Почему я здесь, а вы не там? Вы дешевле, чем я. Мне надо платить за гостиницу и билеты, а вам не надо, вы местные. А в Брянск меня не пошлют, потому что там есть Коля Шпиленок. И в Магнитогорск меня не пошлют, потому что там Логинов сидит. Вот и вся проблема.

В.Кламм – Давайте вернемся к заголовку сегодняшнего вечера. Что для тебя история? Что тебя «торкает» в рассказывании истории? Как ты к этому готовишься?

С.Максимишин – Меня не «торкает» рассказывание историй, я рассказываю истории, которые меня «торкают». Были те времена, когда я выбирал истории, сейчас уже истории выбирают меня. Очень часто я делаю немножко не те истории, которые я бы хотел делать. Просто работа есть работа, у меня есть семья, ее надо кормить. Журнал посылает, два раза откажешься, третий раз не пошлют. С другой стороны, есть еще вот какая проблема. Началась перестройка, и каждый фотограф снял балет, Большой и Малый академический театр, церковь, проституток… Про демонстрации и митинги надо забыть. Я не люблю снимать то, что мне показывают… И сейчас абсолютный кризис тем. По большому счету фотографы не очень знают, что им делать дальше. Можно расширяться экстенсивно. Тобольск сняли, а вот Торжок еще не сняли… Круг интересов западной журналистики существенно шире. Вы посмотрите на «World Press», в прошлом году победила история про рак груди. У кого из наших фотографов могла возникнуть фантазия, что про это можно снимать, что это нужно снимать?

Е.Иванов – Но это все востребовано там. За это платят деньги.

С.Максимишин – Женя, я тебя уверяю, если ты снимешь хорошую историю про рак груди, я тебя лично за руку приведу к Поликанову в «Русский репортер» или к Парфенову в «Русский Newsweek». С вероятностью в 90 %, если это будет хорошая история, это будет опубликовано.

Е.Иванов – Я снял хорошую серию про ветеранов, отослал в «Newsweek». Они посмотрели и сказали: «Идеальная серия, но ее нужно было на неделю раньше, давай поставим на следующей». Больше никто не вспоминал.

С.Максимишин – Есть ситуация. Журнал продается, Галина Величко ушла, но кто об этом будет помнить. С другой стороны представь себе ситуацию в журнале в пятницу.

Е.Иванов – Я это понимаю, но я не об этом. Кроме «Русского репортера» журналов, которые бы брали истории, о которых ты говоришь, практически нет. Речь о востребованности.

С.Максимишин – Естественно, их мало. Но с другой стороны, Женя, ты что «зарубился» печататься только в России?

Е.Иванов – Вот я спросил Валеру, сколько он отправил фотографий за рубеж…

С.Максимишин – А я спрошу, сколько Валера снял историй и отправил за рубеж. Ни одной. Вот именно. Новости никого не интересуют. Что делать с одной фотографией? Это вещь, которая нужна только сегодня. Это такая вещь, которую и девать некуда и выкинуть жалко. Журнал печатает истории, журнал не печатает отдельные фотографии. Только в исключительных случаях. Если вдруг они пишут статью про ротвейлера, и тут вдруг ты со своим ротвейлером. Вот тогда ты попал.

В.Кламм – Сергей, за последний год какие истории, которые ты снял, тебе особенно дороги? Как это было?

С.Максимишин – Я могу перечислить свои командировки. Я снял гусиные бои. Следующая моя командировка была в город Сараево. Потом я поехал в Армению, где было 3 истории. История о сельском празднике, там в каждой семье свой святой. Вторая история – озеро Севан. И третья история – это молокане. Там есть русские сектанты. Дальше я поехал снимать для «Русского репортера» в Ингушетию. Была интересная история. Мы спросили Министерство обороны о самом идеальном полке, таком полке, который армия будущего. Они думали месяц и придумали. И я поехал в Ингушетию. Потом Сингапур. Потом Львов. Сейчас я еду снимать абсолютно свою историю. Я ее придумал, нашел под нее финансирование. Есть город Енисейск-15, в котором раньше стоял огромный локатор. Потом военные ушли оттуда, а на их место заселили инвалидов. Там построили социальное жилье. Они там живут, есть им нечего, врачей у них нет. У них есть только один полупарализованный гинеколог. Они пилят локатор напильником и продают его на металлолом. Но при этом там еще расцвела бурным цветом самодеятельность, они все поют и пляшут. Вот история. Она здесь, я ее нашел из Питера. Вот еще пример. Под Томском есть немецкие деревни. Скажите, пожалуйста, в Германии интересно будет узнать, как живут здесь немцы? Почему никто этого не сделал?

Е.Иванов – Сергей, тебе надо поставить памятник, что ты находишься в Европе, что у тебя есть возможность все эти проекты предлагать, что у тебя правильно выстроен процесс…

С.Максимишин – Я предлагаю свои проекты по электронной почте. Я еще раз хочу сказать, что Питер и Москва – это совершенно разные города. Это отсюда кажется, что рукой подать. Доехать до Москвы, нужно 150 долларов и ночь. Я общаюсь со всеми своими работодателями по телефону и по почте. Что вам мешает это делать? Женя, тебе не надо доказывать, что ты хороший фотограф.

Е.Иванов – Я расскажу такую историю. В 2004 году я всем новосибирским редакторам сделал предложение: «Я сниму вам бесплатно репортаж, если вы придумаете интересную историю, тему». Ни одного предложение не поступило.

С.Максимишин – А я расскажу другую историю. Я 5 лет работал с журналом «Огонек». За 5 лет «Огонек» не придумал ничего умного. Не умеют они работать, надо работать самим. Ты что думаешь, я буду сидеть и ждать. Я работаю сам. Я захотел поехать в Иран, я нашел тему, нашел «бабки» и поехал. Я писал везде, что хорошая история, я пропагандировал.

Мария Роговая – В прошлом году проходил конкурс, в котором участвовали и местные фотографы. Какие результаты этого конкурса, кроме того, что фотографии вывешены на сайте?

С.Максимишин – Победителем конкурса стал Евгений Гапонов. Он печатается, он поехал со мной в Индию за бесплатно.

М.Роговая – Я не про Женю, а про то, что было снято…

С.Максимишин – Вы не путайте конкурс и редакцию. Конкурс мы проводили с В.Кламмом на общественных началах. Я же не печатаю и не даю денег на это. Потом участники конкурса должны ходить по редакциям, показывать свои фотографии. Если себя не пропагандировать, то ничего и не будет.

М.Роговая – Вопрос не о коммерческом эффекте, а о Вашей оценке представленных работ.

С.Максимишин – Я могу совершенно точно сказать, что самая сильная история была у Жени Иванова. Но он не был объявлен победителем. Потому что мы этот конкурс рассматривали с точки зрения пользы для участников. Это была школа. А чему я могу научить Женю Иванова?…

Михаил Моисеев – Когда видишь Ваши фотографии, возникает ощущение не просто кадра, а глубокого смысла. Как из простого кадра, который можно взять любительской камерой, чтобы поместить себе в альбом, как возникают кадры, где вроде бы те же самые вещи, но в них много смысла, это не просто фотографии, это уже живопись?

С.Максимишин – Я просто очень стараюсь. Больше ничего не могу ответить на Ваш вопрос. И еще. Когда фотографу говорят, что его фотографии похожи на живопись, это очень сомнительный комплимент. По мне так чем дальше фотография от живописи, тем лучше. Нельзя фотография считать такой живописью для бедных.

Вопрос из зала – Как Вам удается не обидеть человека  своими историями?

С.Максимишин – Я стараюсь не обидеть. Хороших людей я не обижаю, а плохих я, наверное, обижаю. Можно расширить тему. Я снимаю всего 8 лет. Чем больше я снимаю, тем больше меня этот вопрос волнует. Фотограф должен пройти по очень тонкой грани видимости и невидимости. С одной стороны, снимать человека без разрешения нельзя. Понятно, что если вы шли по улице и увидели смешную жанровую сценку, нажали кнопку и сняли. Это одна история. С другой стороны, папарацство – это аморально. Фотограф должен быть видим. Человек должен видеть, что его фотографируют, более того, он должен знать, зачем его фотографируют. С другой стороны, в фотографии есть две неправды. Одна из них – это кадрирование. Кадрирование сразу предполагает выброс, а это субъективность. А вторая неправда фотографии – это наличие фотографа. На лекциях я все время привожу один и тот же пример. В физике есть проблема артефактов. Мы никогда не знаем, как бы повел себя измеряемый процесс в отсутствии измерительного прибора. Если говорить в философских терминах… В «Черном обелиске» девочка говорила: «Куда девается трава, когда мы на нее не смотрим?». Вообще говоря, мы снимаем реакцию жизни на себя. Поэтому нужно пройти по очень тонкой-тонкой грани. Чтобы, с одной стороны, нас видели, а с другой стороны, чтобы не превратиться в индикатор, катализатор процесса. Вот здесь этика. Тот же пример, который я всегда привожу на мастер-классах. Французский фотограф послал свою историю на Пресс-фото. История про то, как афганцы Северного альянса убивают талиба. На одной фотографии он идет, несет какой-то трансформатор. Потом проверка документов. Потом его отводят в кусты, потом расстреливают. Каждая фотография красивая, полна текста, прекрасно выполнена графически. Члены жюри конкурса рассказывали, что они дали, конечно, приз этой истории, но они были уверены, что расстреливали для фотографа. Причем, не потому что он сделал так красиво, а потому, что он там был. Я знаю, я снимал в Афганистане, я знаю, как они куражатся перед фотографами.
Я приезжаю в Печенгу. Я оказался там случайно, снимал совершенно другую историю про подводную лодку, но у меня был перерыв, и я поехал в Печенгу. И я нашел потрясающую историю. Там находится самый северный в России монастырь. Я захожу в монастырь и вижу там каких-то страшных людей, оборванных, в солдатской форме. Выясняется, что там вокруг много военных частей, и там много дагестанцев. Солдатики бегут от «дедовщины» в монастырь, и батюшка их там покрывает. И он покрывает их с согласия офицеров. Офицерам так спокойнее, они знают, где их боец. Они там дослуживают тихонько, а потом уезжают. Начальство далеко. Я не стал снимать эту историю, потому что если я начну снимать эту историю, то все это прекратиться. Вопросы этики в нашей работе встают постоянно. Не надо даже никаких экзотических примеров. Первая моя история, которую я снимал. Я работал в газете журналистом. Потом нашлись добрые люди, которые объяснили мне, что фотожурналист – это не только новости. Я приехал в Питер, окрыленный, встретился с друзьями, рассказал им о своем желании снимать истории. На что меня спросили: «А куда ты это будешь все девать?». А я упрямый и сказал: «А я буду». Первая история – я пошел жить с беспризорниками. Постепенно они привыкли ко мне, я стал для них пустым местом. Неким вечером они собираются вместе и начинают нюхать клей. Нормальная реакция здорового мужчины – дать по шее и отобрать. Я задал вопрос: «Что же я буду делать?». Я продолжал снимать. Тогда я был уверен, что я был прав. Сейчас я не уверен в этом. Сейчас я думаю, что все зависит от ситуации.

Илья Калинин – Как Вы поступаете в такие моменты, когда Вы увидели какой-то жанровый сюжет, момент, но не успеваете поймать его в кадр? Вы делаете постановку, просите повторить? И второй вопрос. Был ли какой-либо кадр, за который Вам потом было неловко или стыдно?

С.Максимишин – Отвечу сначала на второй вопрос. Неделю назад у меня была ровно такая ситуация. Окна моей питерской квартиры выходят в большой двор. И у меня там есть сосед алкоголик, причем очень странный. Он утром очень чисто одевается и идет на работу, возможно, он начальник какой-то. Вечером он гуляет с овчаркой, а потом с бомжами пьет. Вот такой вот странный. Утром он весь из себя начальник, чистый, ухоженный, а вечером сидит и пьет пиво с такими «синяками». Вот он упился страшным образом, пришла его жена, стала его утаскивать с этой лавки, потом пришла помощница. Я несколько раз нажал на кнопку, скачал в компьютер. А потом я подумал, что это же мой сосед, мне стало неловко, я взял и удалил все. Мне показалось, что неправильно снимать такое.
Что касается постановочной фотографии. Я не буду изображать из себя девственницу и говорить, что у меня не бывает постановочных фотографий. Они у меня бывают, каждый раз мне за них перед собой немножко стыдно. И я точно знаю, что сделать постановочную фотографию столь же хорошей, как не постановочная, невозможно. Потому что постановочная фотография всегда от ума, а хорошая фотография всегда от живота. Я могу постановочную фотографию продать в журнал, но те вещи, которые я показываю, среди них нет постановочных, потому что удовольствие не получаешь. Когда у тебя есть 3 нестыдных фотографии, и ты сделал четвертую, ты радуешься. У меня есть нестыдных фотографий штук 30. А постановочные фотографии – это всегда надуманное что-то.

Вопрос из зала – Фотография, где мужчина с золотыми зубами, - это дело случая?

С.Максимишин – Да. Это мой водитель. Я снимал историю про Тобольск. Мы переезжали с ним на пароме. Я вышел из машины и увидел, начал снимать, а он улыбался, он думал, что я его снимаю. Он же не знал, что у него тень на лице. Вообще, это человек, о котором можно много рассказать. Он, например, говорил такую гениальную фразу: «Мясо без водки только собаки едят».

Вопрос из зала – Если бы тот человек не был Вашим соседом, если бы Вы просто знали, что этот человек большой начальник, и эти фотографии могут как-то сказаться на его судьбе?..

С.Максимишин – Есть начальники, которые мне очень не нравятся, и есть не очень. Вот если бы это был начальник, который мне очень не нравиться, я бы, не задумываясь, опубликовал.

Вопрос из зала – Даже в хороших изданиях могут быть опечатки, в хороших радиопередачах могут быть оговорки, но чтобы в хороших изданиях ставили плохую, нечеткую фотографию – такого быть не может…

С.Максимишин – Не путайте. Плохая фотография и нечеткая фотография – это разные вещи. Фотография никому ничего не должна. Она не должна быть резкой, у нее не должен быть правильный цветобаланс, она может быть круглой. А плохих фотографий в хороших фотожурналах сколько угодно. Но есть фотографии, которые знаковые. Допустим, как идет материал в «Штерн». Сначала идет разработка первого разворота, потом второго, потом третьего. И вот эти фотографии – самые ценные, как в телевизоре картинка. Это не есть иллюстрация, это информация в чистом виде. Дальше идет текст, к нему могут быть иллюстрации. Если речь идет о каком-то человеке, нужно его изображение. Это может быть не очень хорошей фотографией, но это иллюстрация. Очень много русских фотографов, кстати, этого не понимают. Очень много русских фотографов не понимают, что если ты снимаешь город Москву, то не поленись, не иди сразу на помойку, где хорошие фотографии, а начни с Красной площади. Все говорят, что Красная площадь – это банально. А ты сними не банально. А потом в журналах ведь бывает и так, что просто нет хорошей фотографии. Было событие, но там был только один фотограф и тот с кривыми руками. Но фотография нужна, потому что людям надо видеть это. Бывают запарки. Представьте себе газета «Известия», 16 полос, ежедневно. Какая фотография первой пришла, ту и поставили. По всякому бывает.

Артем Готлиб – Хорошая история в журнале – это не только картинка, но и текст. А на текст фотограф вряд ли как-то может повлиять. Для Вас текст насколько важен?

С.Максимишин – Конечно, важен. Более того, мне дико нравиться работать с хорошими авторами. Я почему люблю работать по «Geo», потому туда пришли хорошие авторы – Петр Вайль, Саша Соколов и другие. Это очень хорошие журналисты, с которыми приятно работать. Текст, конечно, важен. Знаете, все «Geo» отличаются. Русский «Geo» немножко гламурноватый, французский «Geo» - это все про бедных негров, а немецкий «Geo» сильно научно-популярный, скучноватый. Они могут взять совершенно фантастическую съемку Ирана с дельтоплана и подверстать к этому текст про почву в Иране, которую читать невозможно. Конечно, приятно, когда и текст хороший, и снимки замечательные, и все мы молодцы.

Вопрос из зала – В Вашей практике, наверняка, были случае, когда Вы понимали, что через секунду Вам разобьют объектив, а через две – лицо. У Вас есть наработанные техники ухода от конфликтов?

С.Максимишин – У меня не было таких ситуаций. Конечно, я был в ситуациях, когда по нам стреляли, когда мы попадали под обстрел. У меня есть фотография из Афганистана, где боец перепрыгивает через траншею. На самом деле смешная была ситуация. Мы приехали на передний край обороны Северного альянса. Вдруг впереди стрельба. Тот человек, который нас вел, говорит: «Вы не бойтесь, это стрельба за 5 долларов». Просто реальный бой снять невозможно, когда идет реальный бой, головы поднять невозможно. Поэтому, если вы видите пальбу по телевизору, это все делается за 5 долларов. Приходит пулеметчик, вы даете 5 долларов, он вам постреляет. Оказывается, приехала южноафриканская группа, дали 5 долларов, и пулеметчик пострелял. Но талибы не знали же, что это стрельба за 5 долларов, и начали накрывать нас из минометов. Было страшно. Вместе с нами была съемочная группа из Казахстана, там был мальчик-инвалид, без ноги. И вот он идет медленно, а бежать впереди него стыдно. Поэтому мы так вот медленно и шли под обстрелом. Такое было.
Но на самом деле, я ненавижу разговоры про геройство журналистов. Потому что журналист приехал туристом, побыл 3 дня и уехал, а там сидят солдатики, каждый день в опасности. Только у солдатиков нет доступа в газеты, а журналистов есть. И они становятся героями. А на войну насильно никого из журналистов не посылают. А если ты поехал, то что орать. И я решил для себя, что после Беслана я не поеду на войну. Нечего мне там делать. Потому что на войне пресса уже превратилась из свидетеля событий в участника. Потому что война начинается, когда CNN приезжает, и заканчивается, когда CNN уезжает. Беслан делался для прессы. Он специально делался для того, чтобы я туда приехал и его сфотографировал. Я не хочу больше этим заниматься.

Вопрос из зала – Какую из своих фотографий вы считаете шедевром, который можно было бы повесить в Лувре, например, рядом с Леонардо?

С.Максимишин – Ни одной.

Татьяна Ткаченко – Триумф, который бесспорно переживают глянцевые журналы, формирует некое новое представление о фотографии в сторону более-менее гламурного стандарта. Влияет ли эта тенденция, с Вашей точки зрения, на репортажную фотографию, или все это остается на красивых страницах таких журналов?

С.Максимишин – Каждый журнал ориентирован на читателей своего определенного уровня. На тех читателей, которым нравится попса, есть и попсовая журналистская фотография. Знаете, есть такое коммьюнити «vip-редактор». Там одна женщина, фоторедактор пишет: «Нужна Греция». Женщина в черном ей предлагает: «Нужно, чтобы было что-то гламурненькое…». Меня просто убили эти слова. Я перепечатал их в своем ЖЖ. А кто-то написал такой комментарий: «В человечке все должно быть прекрасненько».

В.Кламм – Сергей, ты говорил про живот и ум, про интуицию и разум. Мы уже сегодня говорили про это. Расскажи про это всем.

С.Максимишин – Мы с Валерой говорили про то, что фотография – это женская профессия. Сейчас идет волна молодых, талантливых, амбициозных фотографов. Поскольку я в Питере преподаю, я просто знаю ситуацию. Что Саша Беленькова, что Таня Плотникова, что Таня Котова и так далее и так далее. Они нам скоро всем покажут. И, имея шестилетний опыт преподавания, я точно знаю, что у женщин фотография получается лучше. Это знание, полученное не из головы, а эмпирическим путем. Через мои руки прошло 100 человек, из них примерно 30 звездочек. Среди них на одного мальчика приходится 5 девочек. Просто девочки потом куда-то исчезают. У меня была Таня Юферова, от которой у меня просто крышу сносила, но она исчезла, вышла замуж. И я придумал для себя теорию, не знаю, насколько она верная, почему так происходит. Потому что мальчиков очень интересует «железо». Я ненавижу разговоры про «Canon» и «Nikon»…

Вопрос из зала – Кстати, а что лучше?

С.Максимишин – Я уже шутил сегодня на эту тему. Раньше русскую интеллигенцию интересовало, дала или не дала Наталья Николаевна Дантесу, а теперь ее интересует, что лучше «Canon» или «Nikon», цифра или пленка. Да все равно. На самом деле, любым объективом, если резкость навели, резко снимите… Мальчики очень точно знают, как не надо. Знают, что здесь длиннее, а здесь короче, где надо вспышку, где не надо, знают, что хорошо, что плохо. А девочки снимают животом. Я расскажу историю про свою любимую студентку – Соню Гусейнову, которая пришла ко мне учиться, вообще ничего не умея. Просто я посмотрел семейный альбом и взял ее. А у меня студенты каждый день выполняют задания. Им дается тема, они снимают и потом приносят. Соня приносит, такое все мазанное, все экспрессивное, такой густой цвет. И я всем показываю и привожу в пример Соню: «Вы все снимаете резко, а вот человек снимает хорошо». А потом проходит месяц, другой, третий. Я задумался и спрашиваю: «Соня, а у Вас резкие фотографии бывают?». Она покраснела и говорит: «У меня не получаются». Я тогда сказал: «Можно я посмотрю фотоаппарат, может, какая беда с аппаратурой?». Она достает фотоаппарат, и у нее стоит диафрагма 16. Для тех, кто не в курсе, это такая маленькая-маленькая пленочка. Я говорю: «Соня, у нас ночь. Что Вы снимаете в Питере, в феврале на 16?». Она еще больше краснеет и отвечает: «Мы так купили». При этом, я вам клянусь, блестящий фотограф. Теперь она знает, зачем нужна диафрагма, но и тогда она снимала замечательные фотографии.

Т.Ткаченко – Хотела бы спросить Женю Иванова. Он согласен с этим мнением о женском преимуществе в фотографии или нет?

Е.Иванов – У нас была прекрасный фотограф Юля Миронова, которая видела кадр еще до того, как она нажмет кнопку. У нее была художественная школа. Так что я, в принципе, согласен.

С.Максимишин – А сейчас у вас фотограф Надя Городецкая. Это же просто фантастика.

Е.Иванов – Меня как-то позвала Лена Климова на журналистском факультете рассказать о фотографии, как отличить хорошую фотографию от плохой. Я начал точно с того же, с чего сегодня начал Сергей. Вы можете научиться хорошо фотографировать. Это абсолютная не проблема, также как вы можете выучить английский, немецкий и другой язык. Но если вы не понимаете, что перед вами, если вы не понимаете, как устроено мироздание, если вы не чувствуете и вас это не интересует, то фотографиям вашим будет грош цена. Они будут резкими или нерезкими, это вообще принципиального значения не имеет. Я посмотрел на фильм Максимишина. В том году он на меня произвел жуткое впечатление, сегодня со второго раза попроще…

С.Максимишин – Очень интересно. А на Западе мне говорят, что они в первый раз увидели положительную Россию.

Е.Иванов – Ну, наверное. А вот есть ли там фотографии о Москве? Кто-нибудь видел фотографию о Москве в этом фильме? Я видел, а кто-нибудь еще видел? Нет. Там очевидная Москва, видимо, на Воробьевых горах сняты два молодых «яппи». Один молодой, а другой уже немолодой. И это на самом деле образ Москвы. Люди там где-то внизу, другие карабкаются по карьерной лестнице куда-то вверх. Это очень глубокий философский смысл, очень глубокое понимание того, что происходит сейчас в Москве. Перед нами гениальный фотограф, который мало того, что владеет формой, он еще и понимает, что он снимает. В этом его гениальность и состоит. А на счет журналистики… Я очень люблю и смотрю его фотографии в «Русском репортере», в том числе и те фотографии об ингушском полку. Когда я посмотрел фотографии, где солдаты с маскировкой, причем у каждого она индивидуальная, где-то там одуванчики, где-то другое… Я бы даже не назвал это журналистикой, это арт-проект, это уже хорошая арт-фотография.

С.Максимишин – Это беда. Этот журнал – это плач. Потому что туда собраны такие мощные силы, как фотографические, так и фоторедакторские… А арт-директор пришел из журнала «Эксперт», он абсолютно непрофессионален. Что бы мы ни снимали, он отбирает и получается журнал «Эксперт». Это страшный журнал. Может быть он будет лучше. На самом деле, есть три звена в любом журнале. Есть фотограф, есть фоторедактор, и есть арт-директор. И у всех разные задачи.

Вопрос из зала – Сейчас в Интернете появились многочисленные фотогалереи. Вы встречали в таких галереях хорошие фотографии?

С.Максимишин – Редко. Потому что фотографии – это как музыка. Некоторым нравится Филипп Киркоров, а некоторым Шнитке. Надо учиться смотреть фотографии. Моя теща, например, до сих пор убеждена, что лучшая моя фотография – это фотография заката в городе Керчи. Все остальное – это мой регресс, с ее точки зрения. Многим людям нравятся листики с капельками. Ну, если нравится, то, что сделаешь. Но есть сайты, где есть очень хорошие фотографии. Даже на массовых сайтах есть просто замечательные фотографии.

Т.Ткаченко – А вообще возникает впечатление, что фотографии стало слишком много. Вам кажется, что это вредит профессии?

С.Максимишин – Моя жена говорит, что она никогда не возьмет в руки фотоаппарат, потому что сейчас модно не фотографировать, чем фотографировать. Я не считаю, что это вредит профессии. Фотография – это же заболевание. Из этих людей, которые кликают все подряд… Понимаете, почему фотография так популярна? Это самый простой способ самовыражения. Начинаешь получать удовольствие с первого шага. Если ты хочешь стать скульптором, то тебе надо полгода мрамор сначала рубить, и еще непонятно, что получиться. А тут первую фотографию снял – нравиться, вторая – резкая, еще больше нравиться. Третью теще показал, ей понравилось. Четвертую – на работе. Многие на этом и останавливаются. Они научились решать задачку «дважды два четыре», и решают ее всю жизнь. Иногда у них получается «трижды три девять» - это уже вышка. Мне, например, композиции из двух элементов неинтересны, из трех – неинтересны. А вот шесть элементов закрутить – это да, вот это я дал. Я когда-то спросил у Юлии Явлинской, фоторедактора журнала «Афиша», на мой взгляд, одной из самых профессиональных фоторедакторов, что с ее точки зрения современная фотография. Понятно, что нельзя сейчас писать так, как писал Суриков, как писал Толстой. Она ответила, что раньше фотографы жонглировали двумя шариками, а потом научились тремя, а сейчас восьмью. Чтобы в одной фотографии и цвет, и цветокомпозиция, и ассоциации, и метафора, и передний план, и задний план, и так далее, и так далее. Вот так мне интересно.